Стальная роза. Глава 7 — продолжение 04.01.16

Жена ничего не сказала сверх того, о чём он и так догадался, едва она переступила порог дома. Всё-таки тот …иноземец сам предложил переговоры. Не сказать, чтобы это было так уж хорошо, но и плохой новостью назвать нельзя. Но сказала она явно не всё.

Юншань и в мыслях не допускал, что супруга от него что-то намеренно скрывает. Конечно, можно ошибиться и в самом близком человеке, но свою жену он знал достаточно хорошо, чтобы быть в этом уверенным. Обычно она некоторое время обдумывала явившуюся мысль. Лишь раз за семь лет она поступила иначе… о чём, похоже, жалеет до сих пор. Ему самому страшно вспоминать те несколько минут запоздалого ужаса, которые он испытал во время её рассказа о приключениях на улицах ночной Чанъани. От мысли, что он едва не потерял любимую женщину, его затрясло, и он тогда сам едва не сделал глупость. Первой мыслью было дать ей хорошую затрещину, чтобы мозги на место встали. Она, сгорающая от стыда за собственную недальновидность, стерпела бы и это, ибо понимала свою вину и неправоту. Но запомнила бы на всю жизнь вовсе не этот урок, а то, что муж способен её ударить. Тогда безграничному доверию между ними пришёл бы конец. Хвала Небу, Юншань вовремя удержал руку. Лишь бросил сгоряча: «Дура!» — и отчитал её, не особенно стесняясь в выражениях. Хорошо, что дети уже спали и не могли этого слышать. Но, снова хвала Небу, жена дурой не была, и всё поняла правильно. Она совершила глупость, поддавшись страху потерять тех, кого любила, и он поддался тому же чувству. Объяснение было недолгим, а примирение… примирение было отложено до первого же гостиного двора. Особенную остроту чувствам придало то, что в дороге их нагнал солдат с предписанием от Великой госпожи и пайцзой на всю дорогу до дома. Солдат был с сопровождением, и они бог весть что успели передумать, пока он не сообщил о цели визита.

Лишь поздно вечером, когда все домашние дела были улажены, и домочадцы легли спать, Юншань решил вызвать жену на откровенный разговор.

Она сидела у своего столика с зеркальцем. На деревянной подставке красовалась её первая стальная роза, созданная в первые месяцы их супружества. Цветок был попорчен попаданием стрел мятежных киданей Ванчжуна, но сохранил и свою прелесть, и свои странные свойства. Кажется, он должен хранить дом и семью, так Янь говорила… На стене, прямо над столиком, когда-то висела миниатюра на шёлке — дорогое украшение для дома провинциального оружейника. Сейчас она красовалась против окна, а её место над столиком заняли парные кинжалы. Те самые, которые жена выковала в честь рождения близнецов — когда окончательно выздоровела и смогла встать к наковальне. Но сейчас она смотрела не на эти памятные вещи, а на нож в потёртых кожаных ножнах и с видавшей виды рукоятью. Мягкий свет фонарика выхватывал из темноты лишь этот нож, лицо и руки женщины, одетой в тёмное домашнее платье. И Юншаню на миг показалось, что они сами излучают свет.

Он не спеша подсел к супруге.

— Можно? — спросил он, протянув руку к ножу, но не касаясь его.

Он был хозяином в своём доме, и имел право брать без спроса что угодно. Но семь лет назад они с Янь заключили нечто вроде негласного договора о взаимном уважении, и ни разу от него не отступали. О настоящем уважении, а не том, что предписано в установлениях.

— Это нож отца, — тихо сказала жена, кивнув в знак согласия. — Мне его передал этот… незнакомец.

Нож некогда был великолепен и весьма богато отделан, это Юншань определил мгновенно, намётанным глазом опытного оружейника. Покойный тесть однозначно был великим мастером: такую отделку клинка ни он сам, ни жена, ни его знакомые мастера воспроизвести бы не смогли. Серебро по булату. И какой тонкий узор — загляденье! Но то, во что за семь лет этот нож превратили, заставляло вспомнить самые чёрные ругательства. Тот, кто так обращается с драгоценными клинками, заслуживает самой суровой кары, как в жизни, так и в посмертии.

— Не представляю, что нужно было делать ножом, чтобы довести его до такого состояния, — пробурчал он, бережно вкладывая его в ножны.

— А я не хочу даже представлять, — тихо ответила жена. — Семь лет… Семь лет убийца ходил с ним, и это всех устраивало. Пока его хозяину не заблагорассудилось со мной договариваться.

— Надеюсь, ты настояла на встрече здесь, в Бейши?

— Да, любимый.

— Ты им не веришь.

— Не верю.

— Не понимаю, как можно о чём-то договориться с тем, кому не веришь.

— Не переживай, любимый, они мне тоже не верят. Но договариваться будут. Видно, им очень нужна та вещь. Так нужна, что они даже готовы ненадолго отставить в сторону свою спесь. Кроме того, переговоры между сторонами, которые друг другу не доверяют, как раз и называются политикой. Была бы здесь принцесса, она бы подтвердила.

— Должно быть, я совсем плохой политик, — усмехнулся Юншань. — Но почему мне кажется, что ты чего-то не договариваешь?

— Потому что сама не всё знаю и не во всём уверена, — жена невесело вздохнула. — С …этими ни в чём нельзя быть уверенным. Потому… Я лучше подожду, когда явится переговорщик.

С минуту примерно в комнате царила такая тишина, что можно было услышать тихий шорох одинокой мыши, рискнувшей забраться в циновки, сложенные в гостиной. Безлунная, безветренная ночь доносила едва различимые голоса — перекличка стражников, патрулирующих улицы. Где-то в отдалении, в чьём-то доме заплакал младенец… Муж и жена сидели рядом друг с другом, и думали о будущем, которого у них пока ещё нет.

— Янь, — Юншань решился первым нарушить эту тишину, и жена вздрогнула, когда он коснулся её руки. — А давай-ка выпьем по чашечке вина. Того, согдийского, которое мы недавно купили.

Он знал, что жене не нравятся такие предложения. Янь всегда бурчала на него, когда он возвращался домой, пропустив чашечку-другую в компании своих мастеров: «Какой пример ты мальчишкам подаёшь, отец?» Но сейчас… Она, сперва очень знакомо поджав губы, внезапно задумалась, а затем кивнула.

— Ты прав, — сказала она, поднимаясь. — По чашечке винца — это самое то сейчас. Сюда принести, или пойдём за стол?..

…Согдийское было хорошо тем, что от него шумело в голове во время питья, а не наутро после оного. Конечно, чашки мало, чтобы основательно набраться, но пить по пробуждении хотелось зверски. А женщины, как назло, извели всю воду в доме на готовку. Жена и старшая дочь при виде хмурого лица хозяина дома понимающе переглянулись.

— Ши! — крикнула супруга. — Возьми чистое ведро и принеси воды.

Обычному слуге было бы достаточно сказать, чтобы просто принёс воды, но не этому. Нужно было обязательно уточнить, что ведро чистое, для питьевой воды, а не для мойки посуды. Ши — хороший мальчик, исполнительный, но придурковатый. Ходит как во сне, выполняет всё, что велят хозяева, ни с кем без приказа не заговаривает… Какое-то тихое помешательство, и не похоже, что врождённое. Хотя… На людей с ножом не кидается — и за то спасибо.

Вода. Холодная, чистая, воплощение блаженства. Лишь выпив подряд две чашки, Юншань заметил, что жена тоже выглядит не лучшим образом. Хоть она и плеснула себе вчера половину от его доли, но ведь сколько лет вообще хмельного не пила, и потому в голову оно ей ударило сильнее. Ничего. Сейчас вода в котелке вскипит, дочка родителям чаю нальёт, глядишь, легче станет. Во времена его недолгой армейской службы чая солдатам не полагалось — тогда только-только это господское питьё начали по зажиточным домам употреблять. Ох, как же было ему плохо, когда перебрал того мерзкого пойла, что взяли у крестьян вместе с зерном в счёт военного налога… Сейчас не то. Согдийское — достаточно крепкое, чтобы вызвать утреннюю жажду, но и достаточно чистое, чтобы с него не рвало до желчи, как его тогда. Даже вспомнить стыдно.

Дочка — умница. Сразу сообразила, какой крепости чай заварить, что, кстати, наводит на не вполне почтительные мысли насчёт её покойного свёкра и ныне здравствующего, хвала Небу, супруга. Наслаждаясь ароматом и вкусом напитка, Юншань ненадолго позабыл о тревогах дня сегодняшнего. Зато жена, кажется, ни о чём не позабыла, судя по выражению её лица. Её снова тревожила неизвестность.

В комнате, где сейчас временно обитало семейство Чжоу, тихо запищал малыш. Сяолан, смущённо извинившись, оставила родителей одних за столиком и ушла к ребёнку.

— Несладко ей сейчас, — тихо посетовала жена, едва дочь скрылась в комнате. — Муж болен, сын совсем крошка, а свекровь… Ну, ты видел, что это за штучка. Она, кстати, ушла на рынок.

— За покупками? — удивился Юншань.

— Слуг нанять.

— На рынке, — мастер Ли произнёс это с непередаваемой иронией. — Слуг. Могу себе представить, кого она там наймёт.

— Или никого, — жена отхлебнула подостывший чай, — или такое отребье, которое на порог в приличный дом пускать нельзя.

— Откуда такая уверенность?

— Слухи о ней нехорошие ходят, любимый.

— Если не секрет, какие? — Юншань крепко заподозрил супругу в том, что она опять пустила в ход излюбленное женское оружие — сплетни.

— Да так, всякое болтают… Ну, например, о том, что она нисколько не печалится по поводу гибели мужа. Или о том, что внука своего даже на руки ни разу не взяла. Или что пытается избавиться от невестки, которая ей жизнь спасла… Не обращай внимания, любимый, это всего лишь базарные слухи.

— Из-за которых Таофан действительно не сможет нанять достойных слуг в их дом… Зачем это тебе?

— Не мне. Сяолан и её мужу. Хватит им у мамы на сворке бегать. Ливэй мужчина, вот пусть он и покажет, какой из него глава семьи. Слава богу, поправляется, ходит уже. Если у него духу не хватит перехватить власть у матери, когда она опозорится с наймом слуг, тогда я уже и не знаю, чего желать. Наверное, и впрямь его развода с Сяолан.

— Ливэй не показался мне маменькиным сынком. Он почтительный сын, не более того.

— Но сейчас он нездоров и всецело зависит от мнения матери. Если это вовремя не преодолеть, получится тот самый маменькин сынок. Серьёзное ранение — это такой удар по… душе, что может сломать и сильного человека.

— Сяолан уже говорила с мужем?

— Да.

— И что он?

— В общем — согласен. Но ещё не знает, как это провернуть, не оскорбив мать. Всё-таки он её очень любит.

— И потому ты решила немного помочь ей осрамиться в глазах сына?

Жена лукаво улыбнулась.

— Некоторым такие встряски идут только на пользу, — проговорила она.

В гостиную из кухоньки вышел Ши с корзиной для угля. Судя по доносившемуся перестуку посуды, Хян покончила с кормлением кур и затеяла приготовление завтрака. Солнце-то уже взошло, скоро обоим мастерам в кузницу отправляться. Не на голодный же желудок это делать, согласитесь.

— Не боишься, что однажды и против тебя так настроят весь город? — поинтересовался Юншань.

— Во-первых, я не даю повода, — совершенно серьёзно ответила супруга. — А во-вторых, умею защищаться. Уж поверь, любимый, женщина, которая пять лет оберегала своё дело от шайки вороватых чиновников разного ранга, как-нибудь сможет защититься от сплетниц.

— Это разные вещи, — со вздохом проговорил Юншань. — У вас не придают такого значения мнению общины, как у нас. Вы многолики, и потеря одного из лиц не нанесёт западному человеку большого ущерба. Здесь человек, который в глазах соседей потерял лицо, не сможет более жить среди них. Ты сейчас сделала всё, чтобы Таофан потеряла лицо. Если соседи начнут плевать ей вслед, сможет ли жить в Бейши её сын с женой и ребёнком?

— О них ходят совсем другие слухи. Куда более благожелательные.

— Ты и об этом, значит, позаботилась… Может, не зря тебя Белой Лисой дразнят? — усмехнулся мастер.

— Просто я очень люблю вас — и тебя, и детей… — бледное до меловой белизны лицо супруги озарила тёплая улыбка. — Иногда делаю глупости из-за этого, но никогда не причиню вреда семье, даже в малом… Насчёт того, сможет ли Таофан жить здесь, так это уже забота Ливэя. Ну, и наконец, женщине в её возрасте, вдове купца, надо бы уметь достойно принимать удары судьбы.

И, дабы подчеркнуть это мнение, она процитировала изречение какого-то западного мудреца. На его языке, скорее всего, ибо русский язык Юншань теперь понимал. А дальше… Дальше случилось то, чего он ждал меньше всего на свете.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *